После пережитого - семи месяцев слежки, затем ареста и пребывания в следственном изоляторе - мне понадобилось более полугода, чтобы прийти в себя. Многое за это время изменилось - самые дерзкие уже излечились от страха и шагнули к надежде. Партия, будто надломившись, перестала резать по-живому, карательные органы потеряли ориентировку, утратили беспощадность и вкус к железу.

Еще недавно бесхозные, повсеместно третируемые, долго скрывавшие неутоленные желания теневики, неустроенные хозяйственники, прочий неробкого десятка разношерстный люд - все они приободрились, осмелели и открыто, и отчаянно занялись бизнесом. Почти вдруг явилась новая популяция, в прошлом, не как все, лишних людей. Долго сдерживаемые на обочине, они внезапно обрели официальный статус. Свершилась почти революция.

На глазах ширилось половодье предпринима тельства, а я отстраненно наблюдал. Свое неучастие внутренне оправдывал тем, что история неминуемо повторится, вот-вот накатит отраженная волна и накроет всех торопыг. Внутри - тормоз, предубеждение и разлад. Словно и не было вчерашнего желания биться головой о стену, столкнуться лоб в лоб. Выжидал, будто прошлое не в счет. А ведь был первым - еще в восемьдесят третьем бросил театр и ступил на шаткие мостки предпринимательства. Начинал еще тогда, когда все было против. Стоял на переломе эпох, а это место продувается очень колючими ветрами.

Я закрывал глаза и уговаривал сам себя - дела, в общем-то, и так шли неплохо. Каких-либо новых выгод регистрация кооператива не сулила. Статус юридического лица? Ну и что. Право на открытие банковского счета? Важно для тех, кто работал с деньгами предприятий в безналичной форме, мы же имели дело с наличными. Какой смысл обзаводиться фирменными бланками и печатями? Разве что потешить свое самолюбие.

Процесс шел, я терял время. Быстрый, подвижный еще вчера и всегда, застыл и онемел. Пережитая война, война на истощение, бег по лезвию ножа, а шанса выжить не было, - все это сковывало и висело гирями. Я обживался в новом пространстве, кожу сменил, но любые касания болезненны, хотя рубцы и не кровоточат. Из передряг вышел, но - неживым.

Вокруг шла в рост зелень, а я держался за старое, почти целый год отходил от шока и выжидал. К весне восемьдесят восьмого года очнулся: стало окончательно ясно - если не развивать дело, то можно опоздать, упустить открывшиеся возможности и не поспеть к главному, к чему шел до этого.

Я встряхнулся и начал действовать. Будто прозрев, увидел реальные преимущества, которыми начали пользоваться другие. Все, ранее недоступное, само давалось в руки, даже законная аренда нежилых помещений. Это стало решающим аргументом. Сохраняться в той же ипостаси, без перехода к новым формам - смерти подобно.

Пока я находился во внутренней эмиграции, медвежьей зимней спячке, окружавшие пытались растолкать меня ото сна. Директор фабрики имени Менжинского, на которой мы закупали трикотажное полотно для пошива шапочек, Владимир Иванович Осеюк неустанно твердил о необходимости создания кооператива при фабрике. Обстановка в стране изменилась, и ему тоже, как и другим директорам, нужно было реагировать и отчитываться за развитие кооперативного движения. Он очень долго меня уговаривал, а я очень долго не соглашался, хотя косяк сам плыл в руки.

- Что же тебе нужно?- не раз спрашивал он.

В конце концов Осеюк обратился к другому своему знакомому, и когда я дернулся, на фабрике уже действовал кооператив с поэтичным названием «Надежда».

Только в феврале восемьдесят восьмого года я наконец-то приступил к регистрации своего кооператива. Вчера еще звали, сегодня не ждали. Тысячи людей ринулись одновременно и жаждали того же. Бюрократы выставили заслоны, их можно было преодолеть или взятками, или теряя время и время. К тому же было не вполне ясно, на каких площадях нам работать и по какому адресу регистрироваться.

Текстильный профиль нам достался исторически и, в общем-то, случайно. Последнее изделие, которое мы освоили кустарно, - трикотажная шапочка-петушок. Время тогда для начинающих свое дело в области производства было исключительно благоприятным. Страна жила в эпоху советского товарного дефицита, денег людям хватало не только на еду, а инфляция была понятием абстрактным.

Над названием своего кооператива я долго не мудрствовал: назвал просто - «Челнок». Конечно, имелся в виду не нынешний «челнок», который снует через границу с клетчатыми баулами, а основная деталь в ткацком станке, обычная, но крайне необходимая. Мое предприятие не стекало с пера, оно состоялось само собой, выросло как неприбранный подснежник.

Первые недели после признания нас кооперативом мы находились в упоении от появившихся перспектив. Было, в общем-то, наивное ощущение: что ни задумай, все быстро исполнится и обретет плоть. Ходили пьяными без вина, от счастья теряли сознание. Плотину прорвало, наконец-то мы независимы. Следствием этой эйфории стал чрезвычайно редкий в моей практике случай. Забавно, но меня, человека опытного, на улице выросшего, вчистую провели. И кто?! Зэк, только что вышедший на волю.

Рынок оборудования тогда попросту отсутствовал. Приобрести швейные машинки за кордоном тоже нельзя - заграница, что птица. Подступиться к вожделенному можно было только через одного из директоров государственных предприятий, где таких, как я, не ждали. Помыкавшись без успеха, решился довериться бывшему зэку. Он пообещал - через знакомых в зоне, в которой сидел и где занимались пошивом - раздобыть и доставить сразу сотню машинок. Настолько хотелось поверить и, наконец, овладеть никак не дававшимся в руки оборудованием, что я отдал ему восемь тысяч рублей и стал ждать прибытия грузовика. Жду до сих пор.

Промышленные швейные машинки производства Подольского завода нам все же удалось достать. Венцом усилий оказались всего шесть штук, весьма преклонного, тридцатилетнего возраста. Но этот индустриальный антиквариат олицетво рял для нас будущее. Реальная удача случилась и тогда, когда удалось договориться об аренде тридцатиметровой комнаты в одном из бывших жилых домов на Старом Арбате. Спуск корабля на воду состоялся.

Все стартовые затраты не превысили двух тысяч рублей и обернулись сторицей через считанные дни. Разумеется, я располагал большими средствами, но эта сумма примечательна тем, что ее оказалось достаточно для саморазвития предприятия. Наличие средств - не самое главное. Это необходимое, но не достаточное условие для успеха в деле. В конечном счете, все решает воля, умение и устремленность. К тому времени я обладал и достаточным опытом для ведения самостоятельного, ни от кого не зависящего дела опытом, которым вокруг не обладал почти никто.

Итак, персонал фирмы: шесть швей, я и снабженец Александр Капуль, фигура решающая для того периода. Если я действовал напрямую, передавая мзду или оказывая услуги, то Капуль владел поразительным методом приобретения сырья и оборудования в условиях нестерпимо дефицитной экономики. Он приходил на фабрику, в продукции которой мы нуждались, и просто спрашивал: «Что вам нужно?». К примеру, ему отвечали, что нужны экскаваторы. Тогда он звонил на завод, выпускавший экскаваторы, и уточнял их потребности. Допустим, ему заявляли, что нуждаются в трубах. Дальше следовал запрос на трубный завод. Этот процесс продолжался по цепочке до тех пор, пока в очередном звене не выявлялась нужда в металле. Вот тут-то и наступал бенефис Капуля, по части металла у него были очень серьезные связи в Госплане и на предприятиях. Следуя по цепочке от конца к началу, мы заполучали нужное.

По той же логике Капуль навел мосты с фабрикой «Малютка» на Плющихе. Когда однажды он заверил, что через пару дней привезет двенадцать импортных машинок, шутка его мне не понравилась - было бы реальнее пообещать состав с золотом. Как в сказке, но к вечеру третьего дня мы их уже выгружали. Немецкие и японские оверлоки, пусть и подержанные, показали себя с самой лучшей стороны. Это был первый прорыв. Немного позже закупили у «Малютки» еще и машины-распошивалки. Все эти приобретения - исключительная заслуга Александра Капуля. Благодаря ему, удалось вовремя провести первое серьезное техническое перевооружение.

Имея опыт по пошиву нашего традиционного кустарного ассортимента (пинеток и шапочек), мы быстро освоили на этом высокопроизводительном оборудовании недалеко отстоящие от них по сложности, но чрезвычайно дефицитные тогда трикотажные трусы и майки. Среди нас не было профессионалов-технологов, новые образцы конструировали сами швеи. Положение госфабрик было еще вполне благополучным, и специалисты не намеревались менять гарантированные должности на рабочие места в каких-то кооперативах. Потребности рынка мы видели сами - наша продукция сметалась с прилавков покупателями. По некоторым изделиям рентабельность достигала семисот процентов. Золотое время. Мы выжимали максимум возможного.

Реализация сшитого трикотажа шла по старым каналам через имевших патенты на индивидуальную трудовую деятельность. Это была торговля с лотков. Но уже с лета восемьдесят девятого года я начал активно заниматься строительством киосков на наших традиционных местах. После заключения договора с «Гормостом», в ведении которого находились подземные переходы, стал планомерно переходить от лоточной торговли к работе в киосках. Это было крайне важно, поскольку лоточники вызывали устойчивое недоверие к качеству товара. Первый шаг к реальному контролю за рынком начинался с торговли на постоянном месте и ответственности за марку фирмы.

Действовали мы старым казачьим способом, суть которого - сделать ситуацию необратимой. И сделать очень быстро, чтобы оставить как можно меньше времени для противодействия. Павильон собирался до последнего гвоздя заранее и устанавливался на месте за одну ночь. Естественно, в ночь с пятницы на субботу. С понедельника начинались вялые попытки различных административных органов понять, откуда взялось сие сооружение и чье оно. Несколько дней они разбирались, есть ли у нас право на строительство. Формально мы строить могли, но не имели требуемого шлейфа согласований. Если обходить всех столоначальников, то павильон не построить и за год. Тогда все было впервые! Время работало на нас: к киоску покупатели привыкали быстро. По тем временам они были очень привлекательны, их проектировал талантливый дизайнер Женя Марков. На фоне других коммерческих палаток, в большинстве своем напоминавших гробы, они смотрелись чертогами.

Такие действия были вполне в духе времени. Это была эпоха «междуцарствия»: старое общество погибло, но к номенклатурному разделу социалистического наследства еще не приступили. Делить уже было можно, но правил раздела единого социалистического каравая, даже неписаных, воровских, не выработано. В этих условиях побеждал тот, кто решительно действовал, просто действовал, все равно как.

Первый свой законный магазин мы поставили, конечно, на памятном для меня ристалище, где закручивали нам руки оперативники, в переходе к универмагу «Московский». Второй появился в переходе к ГУМу, а третий в арбатском переходе у кинотеатра «Художественный».

На том этапе «Челнок» был исключительно швейным кооперативом, и острейшей проблемой была полная зависимость от поставщиков полотна. Еще какое-то время госпредприятия по инерции продавали нам полотно по плановым ценам и очень дешево. Но золотая пора низких цен быстро канула в прошлое.

Махину госпромышленности все больше приводили в раздражение маленькие, верткие, как осы, кооперативы, явно замешанные на других дрожжах и слепленные из другого теста. Да и зарплаты были - не сравнить. Антагонизм нарастал, и у директоров чесались руки пришибить этих насекомых. Так что фабрики держали нас в постоянном напряжении, буквально на коротком поводке, при первой же возможности ставили подножки. Приходилось, стиснув зубы, демонстрировать предельную лояльность к благодетелям. Но директора, даже принимая дары, не могли долго смотреться белыми воронами среди сослуживцев, жаждавших нас окоротить и выставить за ворота.

Чтобы как-то развязать себе руки и снизить издержки, мы перестали покупать готовое полотно и перешли к размещению заказов на выполнение вязальных, красильных и отделочных работ из пряжи, которую сами приобретали. А чтобы уменьшить зависимость, подстраховывались и всегда работали с двумя-тремя профильными предприятиями одновременно. Полотно стало обходиться намного дешевле.

Мы родились вне государственных структур и нам было очень трудно вначале, но зато мы оказались намного мобильнее и восприимчивее. Первый год работы в новом качестве оказался весьма удачным. Накладные расходы я держал на низком уровне, а налога на добавленную стоимость и в помине не было, мы платили только налог с прибыли. В то время подобным ассортиментом занимались многие кооперативы, но конкуренции не было, так как все, нами производимое, составля ло каплю в море.

Огромные прибыли закладывали фундамент будущего. Стихия взрывного накопления капитала продолжалась три года. Именно на эти сверхпри были я и приобрел несколько позже новое западное оборудование.

Своими коммерческими рекордами мы были обязаны прежде всего внешнему фактору, временно благоприятной для нас конъюнктуре. Эти рекорды свидетельствовали не столько о нашей предприимчивости, сколько о неповоротливости и нерачительности государственных фабрик с их худсоветами, многомесячными согласованиями стандартов и утверждениями цен. Да и инфляция пока оставалась для наших покупателей неведомым словом. Но внутренняя опора для развития отсутствовала. Если бы мы вскоре не изменили стратегию, то так бы и катались сыром в масле до своего разорения годика эдак через два.

Договоренность об аренде комнаты на Арбате была призрачной и ненадежной - человек, который предоставил нам помещение, играл в какую-то свою игру. Район передал ему право на это владение при условии организации там швейного цеха, и он хотел, чтобы мы стали частью его фирмы. Однако мои собственные представления о ближайшем будущем, естественно, не совпадали с такими планами. Пришлось сразу после въезда подыскивать что-то другое.

Задача, еще вчера несложная, вдруг стала сверхтяжелой и неподъемной. Если поначалу ретивые чиновники, следуя установкам, спешили отрапортовать о развитии кооперативов, то теперь, быстро разобравшись, что к чему, вцепились во владения бульдожьей хваткой. Все поняли, что это - ценности и прямая выгода. Период рапортов ушел в песок, и нежилыми помещени ями жестко распоряжались райисполкомы. Без связей получить хотя бы метр площади было просто невозможно. Обратиться с нижайшей просьбой не к кому, а толпиться в приемных только себя обманывать. Не имея знакомств, прорваться в чиновничий круг - до сих пор практика редкая.

Запрограммированный внутренне на преодоление этого препятствия, при любой встрече ищу зацепку, ловлю каждый шорох. Однажды в ресторане директор одного московского театра обмолвился, что через свою художницу, жену главного архитектора Москворецкого района, сам подыскивает новое здание. Он оказался для меня, что дед Мазай для зайцев.

На завтра намечались смотрины. Прошусь на них присутствовать и знакомлюсь с главным архитектором, а он меня, уже как своего человека, отрекомендовал начальнику отдела нежилых помещений района. Так я попал в самый нерв скрипучего механизма. Долго ли, коротко ли, но к августу тот подобрал 180 квадратных метров в строении 40 по улице Люсиновской. Немного позже была оформлена аренда еще на 150 метров в доме № 27 по той же улице. Ничего не просил, помог как союзник. В благодарность к обоюдному удовольствию - подарил ему видеомагнитофон.

Первые метры нам достались в здании, бывшем когда-то двухэтажной коммуналкой. В нем размещались мелкие конторы расположенного по соседству Лесного института. Когда нам сдали в аренду один подъезд, в этой хибаре не то что работать, но и находиться было опасно. Здание аварийное, одна стена завалилась и имела наклон в десять градусов - пришлось срочно сооружать контрфорсы. Ремонтные работы и обустройство заняли около двух месяцев.

Первый наш собственный дом. Незабываемое, особое ощущение - как первый шаг, первое слово, первая любовь. Пусть прогнили стены и непригляден вид, но это уже свое место, где можно было уверенно стоять и взирать на еще вчера бездомное прошлое. Мы задышали полной грудью и с жадностью навалились на работу. На Арбате прописку закрыли, успели тик в тик перешагнуть на Люсиновскую. Росточек получил место, где мог крепнуть. Главная нота упала на клавиши, как капля дождя.

С января восемьдесят девятого года швей стало уже больше двадцати. Весь управленческий аппарат в тот момент состоял из трех человек - меня, бухгалтера и снабженца. Но зародыш всего теперешнего уже существовал. Со временем стало заметно меняться отношение к нам специалистов госфабрик. Профессионалы-технологи начали выделять «Челнок» из всего круга кооперативов, присматриваться, как к возможному месту будущей работы. Вскоре в «Челноке» появился первый специалист-текстильщик, который начал ставить дело самым серьезным образом.

Андрей Николаевич Павлович работал главным инженером на фабрике имени Менжинского, где я еще в восемьдесят шестом году впервые приобрел трикотажное полотно для шапочек, чтобы не шить их, как другие кустари, из нижнего белья. Он произвел на меня впечатление творческого, но не очень приспособленного к реалиям человека. Постоянно что-то с возбуждением доказывал, часто фантазировал, но помог нам тогда и советом, и делом.

Шел уже девяностый год. Талантливый инженер, он зарабатывал на своей должности около трехсот рублей, проигрывая в этом даже жене, работавшей в одном из кооперативов швеей. Родные стены наскучили, он решил уходить. Выбор, в общем-то, был: или кооператив при фабрике, или мое производство. Шаг к нам Андрей сделал по причине очевидной - мы меньше зависели от благорасположения директората, с которым он был в конфликте.

Решив начать новую жизнь, Павлович к переходу в «Челнок» подготовился основательно: поправил здоровье, отдохнул, бросил курить. Для меня было очень важным, что шаг он делает окончательный. Нелегко, выстроив свою жизнь на одних законах и предпочтениях, шагнуть в другую, неясно еще к чему могущую привести. Но он смотрел на наш кооператив уже как на свое дело.

Начало его работы произвело неизгладимое впечатление. До этого мы шли на неимоверные усилия по повышению качества, но развивались малоэффективно, с ничтожными результатами. Андрей Николаевич поставил задачу постепенного ухода от примитивных изделий: отныне наши приоритеты - платья, спортивные костюмы, рубашки. Это был гигантский шаг вперед, потребовавший развития всей технологии. Прикупили машины для вязания воротников, для пришивания пуговиц и для разрезания петель. Вскоре мы, пусть с трудом, пусть медленно, стали менять модели. У нас наметилась гибкость в производстве. С приходом такой творческой личности самоуважение у всех выросло, мы как бы заглянули за привычный окоем. Моя ставка на человека, захотевшего измениться самому и изменить обстоятельства, оправдывалась вполне.

На следующем этапе Павлович привнес и другие нюансы. Он буквально заставил производство заниматься массой мелких, на первый взгляд, вещей - вышиванием рисунка по ткани, ярлыками и прочими аксессуарами. У серого пескаря начали появляться чешуйки золотой рыбки. Мы обретали свое лицо, повышали не только качество изделий, но и культуру производства, намечали перспективы. Честно говоря, этот подход был для меня, с моим-то уличным опытом, откровением. Андрей наглядно объяснил, что такое себестоимость, из чего она складывается, на чем - экономить можно, а на чем - нельзя. До того я справлялся с трудностями без нововведений, но это не могло продолжаться вечно. Если раньше мы развивались за счет огромных прибылей, то теперь я понял, что есть и другие механизмы. Я встретил первого организатора производства подобного уровня и воспринял очень многое.

Вся наша производственная культура выросла из посеянного им. Моя всегдашняя легкость на подъем нашла отклик в его душе, полной творческих амбиций, переходящих порою в авантюризм. Только между моей жаждой действия и его фантазиями была разница. Если я, отвечая за все в целом, рисковал деньгами и собой, то он, пришедший из социалистического производства, не ведал ограничений. И как только отходил от узких производственных задач, его начинало разрывать на части, и он не мог остановиться. Приходилось разными ухищрениями его ограничивать и предотвращать возникавшие сложности.

Довольно быстро наше производство начало продвигаться по двум направлениям - улучшение технологии и наращивание кадрового потенциала. Поскольку у Павловича было определенное имя в профессиональных кругах, то «Челнок» в глазах московских трикотажников перестал быть обычным кооперативом, гнавшим на рынок малопотребные вещи. От нас, а точнее, конечно, от Павловича стали ожидать многого, с интересом следить за нашей работой. Так как все это происходило на фоне падения реальных заработков в промышленности, то в «Челнок» стали приходить классные специалисты, ставшие основой нашей производственной среды. В частности, в этой первой волне профессионалов пришли Петр Мельничук, впоследствии преемник Павловича в должности моего заместителя по производству, Лариса Елезова, ведущая сейчас швейное направление, главный технолог Людмила Бунеева, Галина Сукачева, отвечающая за вязание и крашение. Мы стали быстро продвигаться вперед, приобретая черты современного, рационально организованного предприятия.

Недостаток производственных площадей был главным ограничителем, сдерживавшим темпы нашего развития, и сразу же привел к узкому месту, тупику.

Кроме ста восьмидесяти квадратных метров на Люсиновской, 40, мы арендовали совсем запущенный второй этаж здания на Люсиновской, 27. На этих ста пятидесяти квадратных метрах первым делом сделали своими силами ремонт, переведя на чердак все подсобные помещения - столовую, раздевалки, душ, туалеты. К прежним двадцати пяти швеям добавилось еще тридцать. Это уже становилось похожим на серьезное предприятие. Заработки у наших рабочих, по сравнению с уровнем зарплаты на государственных швейных фабриках и в других кооперативах, были много весомей. Поэтому наши работники мирились с неудобствами, с не очень комфортабельными условиями и удручающей эстетикой окружающих стен вороньей слободки.

Если оценивать масштабы производства, то они выглядели ничтожными. Ну что такое двадцать, тридцать, сорок швей? Хвалиться нечем. Но на этом молекулярном в сравнении с государственным - уровне упрямо прорастала, не замечая убогости воплощения, жажда созидания.

За каждой фабрикой, на которой «Челнок» размещал заказы на вязание и обработку полотна, был закреплен человек, который улаживал конфликты и подмасливал персонал. С директорами контактировал я сам. Официально договора существовали, но в любой момент они могли разорвать отношения без всяких оснований и без каких-либо для себя последствий. Но отдаться полностью подспудному желанию нас шантажировать тоже не могли, так как очень плотно и тесно мы обволакивали их паутиной услуг. При всем том, повторяю, мы были для них чужеродным телом, нас пустили скорее из милости, а не по заинтересованности.

Из театра я ушел, не желая терпеть зависимость от других, а попал, выходит, в еще более жесткие тенета. Теперь за горло держали не только меня, но и всех, почти сотню человек, со мной работавших. Я непрерывно раздумывал, как разорвать порочный круг. А когда арендодатели начали игры в кошки-мышки: то придушат, то отпустят, то разрешат, то запретят - в пору было вопить от беспомощности. Несмотря на все накопления, мы были беззащитны. Стало очевидным - через несколько месяцев такая вассальная зависимость приведет к разорению, нужно на что-то решаться.

Мы вполне уверенно владели конечной стадией трикотажного цикла - швейной. Однако без дополнительных помещений и расширения собственной производственной базы не могли заняться тем, что предшествует пошиву готовых изделий - изготовлением полотна. В нормальной экономике этим в большинстве случаев заниматься и не нужно, так как предложения многих поставщиков покрывают любые потребности. В беспощадном же террариуме социализма я вынужденно осознал, что должен установить контроль над всей технологической цепочкой от изготовления полотна до продажи готовых изделий.Так я нашел свою центральную идею организации дела.

Переломить ситуацию, подняться на новую ступень можно было только на базе современных технологий и собственных производственных помещений. Обозначив для себя эти две проблемы в качестве ключевых, я начал заниматься почти исключительно ими.

Если еще недавно звучали первые тревожные звонки, то с каждой неделей наши государственные «сотоварищи», с кем не без труда, но удавалось дотоле ладить, становились все жестче и набрасывали на нас петлю за петлей, подбираясь к самому горлу. Вскоре все кооперативы на фабриках были подмяты, игра в кошки-мышки закончилась. Сейчас не найти ни одного предприятия, выросшего из производственного кооператива и здравствующего с тех времен.

К середине лета девяностого мне стало ясно: если не выйти из заколдованного круга, то блаженствовать остается совсем недолго. Или надо найти новый путь, или придется закрывать дело.

Так как избавиться от зависимости и в вязании, и в крашении одновременно было, конечно же, нереально, первым практическим шагом стало решение запустить собственные вязальные машины. Эти машины весили несколько тонн и требовали соответствующих помещений.

Жадный взор обратился к лежащему рядом. А рядом с нашим строением по Люсиновской, 40, размещался склад, принадлежавший учреждению государственному и политически значимому - районной «Союзпечати». Исполкомовский чиновник Сергей Николаевич Лебедев, отвечающий за кооперативы, на мой вопль отчаяния - здание или смерть - невероятным ухищрением добился передачи склада нам, да еще при дееспособном живом владельце. Как ни странно, он был не единственным официальным лицом, оказавшим бескорыстную помощь.

За две недели до этого «Союзпечать» закрывает склад: ни привоза, ни вывоза. Повезло. Мы бегом в жилуправление, вымолили филькину грамоту, что здание оккупировано бомжами, находится в пожароопасном состоянии, возражений передать его «Челноку» нет. Ответственная комиссия согласилась. За неделю мы обежали все инстанции - ордер на руках и здание наше. И тут является праволишенка, бывшая владелица, госпожа «Союзпечать». В суд не обратилась. Пришла в исполком, а это не страшно. Видимо, халупа в сто метров была ей не очень-то нужна. Проехали.

Отбитое у «Союзпечати» здание, в котором я наметил разместить вязальный цех, являло собой полуразрушенное одноэтажное строение. Прежде чем поставить станки, надумали надстроить этаж. Надстроили. Почему не надстроить следующий? Вошли во вкус. В конце концов возвели четыре этажа, еще и удлинив здание почти в два раза. Так мы разжились дополнительно восемьюстами квадратных метров. Городили молниеносно, без проекта и чертежей, на глазок.

Спустя четыре месяца, когда прибежали разные проверяющие, ситуация стала необратимой. А что было делать? Без связей в номенклатуре включиться в начавшийся передел собственнос ти шансов не было. Поэтому единственное, что я мог, расширяться самовольным строительством. Это было невероятно: среди Москвы на мизерных площадях затеять вязальное производство.

Мы дышали на ладан и еле-еле протянули два последних месяца с момента, когда Косинская фабрика без предупреждения подняла цену за вязанье сразу в десять раз. Гениальный Капуль каким-то чудом смог склонить к обмену директора ленинградского завода «Вулкан», выпускавшего вязальные машины и бывшего в стране монополистом. Отдали подъемный кран за две машины, которые были сверхдефицитны и расписывались на годы вперед. С колес установили их в новостройке, позднее к первым двум закупили еще пятнадцать агрегатов.

Ситуация с вязаньем расшилась - мы стали независимы и ближе к цели еще на один барьер. Вырвали кусок, вывесили новые поплавки. Еще на одну степень свободы стали богаче.

Несмотря на все заботы со строительством, конъюнктура в девяносто первом году еще была для нас весьма благоприятной. Как позже выяснилось, оставались считанные месяцы, позволившие делать накопления. До начала «гона», до гайдаровской реформы, до переворота уклада страны существовать выпало недолго.